Тортик, говоришь? Ну, может быть. У меня, правда, другая ассоциация – менее сладкая. Наше время больше похоже на бутылку дорогого хорошего коньяка: ты уже достаточно заработал для того, чтобы купить ее, но она все так же недоступна. Почему? Потому что в самом далеком углу нашей вышколенной правильными поступками и словами души зреет жадность – нежелание делиться радостью с самим собой. Нам всегда есть дело до чужих проблем, до чужой боли, до чужого мнения и поведения. Но нам стыдно, неудобно и «недостойно сильного человека» признаться себе в том, что в большинстве случаев, в обычной жизни, час, потраченный на себя, ровным счетом ни на что не влияет – ни на чью-то судьбу, ни на чье-то благополучие. Да, бывают ситуации, когда один неверно сделанный шаг переворачивает все с ног на голову. На самом деле, в нашем с тобой жизненном болоте, таких шагов и таких мгновений на удивление мало. Мы привыкли нагнетать и преувеличивать. Мы привыкли каждое слово считать судьбоносным.
Знаешь, конечно, обидно осознать, что ты – не вершитель судеб человечества. Даже для своей семьи – не вершитель. Даже тот, кто декларирует зависимость от тебя, на самом деле просто не хочет принимать решений и двигаться к собственному счастью и собственной, личной свободе. Тонны обязательств, которые каждый из нас навешивает на себя по собственной инициативе (заметь, о воле я не говорю ничего) – не более, чем наша собственная глупость и наше тщеславие...
...Фотография на столе раздражала. То ли своей повседневностью (непременный, набивший оскомину и намозоливший глаза аксессуар, да), то ли неуместной в сером московском ноябре радостной беззаботностью. Критские камни, слепящее солнце, неестественно синее море. Полина – в дурацкой соломенной шляпе, нелепой, выбивающейся из её тщательно подобранного «ансамбля» из двух толстых полосочек и двух полосочек потоньше, торжественно именовавшихся звонким, ужасно пошлым словом «бикини». По крайней мере, ему оно, это слово, казалось таким – с налётом мещанства, приторно сладким, как розовый сахарный сироп.
- Евгений Владимирович, вам Коренев звонит, Вы не слышите? – на пороге кабинета стояла секретарша, - Я уже его три раза пыталась на Вас переключить, а звонок возвращается. Сказать, что Вы обедать пошли?
Развернув фотографию изображением в большой глиняный горшок с каким-то развесистым фикусом, преуспевающий финансист Женя Березин с тоской посмотрел на секретаршу.
- Лен, скажите ему, что я перезвоню, когда с таблицами, оставшимися с пятницы, разберусь. Он же, небось, по ним вопрос задать хотел...
Лена кивнула, аккуратно прикрыла дверь и поцокала к своему столу. Березин мельком взглянул на монитор, где растекся, от края до края, красно-сине-зеленый экселевский монстр, оперся ладонями о стол, с длинным, по-стариковски протяжным стоном-выдохом встал. Черт, почему так не хочется работать? Почему так некстати вспоминается тот самый жонглер с Литейного, поразивший Женю в самое сердце – спокойное, работающее как нормальный швейцарский банк с многовековой историей, то есть без сбоев. Странная вышла командировка. Вроде и по работе, а вроде как и семейная – Полина напросилась в компанию – «подышать заливом», как она выразилась. Итог: новый хороший клиент с большими проблемами при аудите и большими деньгами, грандиозный скандал дома, с битьем посуды, швырянием шмоток и истерикой, ну и полное нежелание работать – вишенкой на торте. Из-за всей этой кутерьмы, свалившейся как-то одномоментно, родной, привычный, расчерченный на ячейки экран кажется сегодня ему, сорокалетнему, уверенному в себе мужику с домом-машиной-зарплатой-женой, профессионалу, авторитету в финансах и прочая, и прочая, врагом номер один. Мерзким, отдающим тиной чудовищем, огромной жабой? Тьфу ты, гадость какая.
Он в три шага преодолел кабинет, дернул дверь и, неожиданно для себя, жалобно пробормотал:
- Леночка.., я... я пройдусь немного, хорошо? Скажете Кореневу?
- Скажу, конечно, Евгений Владимирович, Вас когда обратно ждать? – Лена удивилась тону, но, как примерная барышня, виду не подала.
- Не знаю, через полчаса-час.., наверное... – Березин, на ходу сунул правую руку в рукав пальто, что-то вспомнил, шагнул, было, назад, мотнул головой и с как-то почти отчаянно, как из силков, рванул к лифту.
Стеклянная вертушка выпустила Женю в серую столичную сырость. Куда идти, он, конечно, придумать не успел, но топтаться на крыльце было как-то несолидно, поэтому, подняв ворот пальто – что ж за погода-то в этом треклятом городе – наш герой поплелся куда-то в сторону Садового кольца.
«Центр, твою мать, не могут ливневку нормально почистить», - про себя ругался Березин, брезгливо переступая через блестящие, гладкие лужи на тротуаре. Раздражение никуда не делось, ворочалось колючим шаром, дергало и цепляло. У виска начало противно тянуть – голова мстила ему за ранний подъем и нервную ночь. Женя зажмурился и тут же, по закону всемирного свинства, на что-то налетел. Хорошо так налетел, с разворотом.
- Молодой человек, Вы бы смотрели под ноги, а то вдруг что посерьезнее меня попадется, - насмешливо произнесла маленькая женщина, отлетевшая от могучего березинского плеча практически к стене дома.
- Простите, я Вас не заметил, - буркнул Женя.
- Конечно, Березин, ты меня не заметил, я ж тебе только для сведения баланса нужна.
Женя резко остановился – каблуки жалобно скрипнули.
- Таня? – имя автоматически всплыло в памяти, как будто рубильник включился, - ты что здесь
делаешь?
- Ну, вообще я здесь – Татьяна ткнула пальцем за спину – живу, а там – еще один резкий жест, куда-то через дорогу – работаю. А ты, видимо, работаешь в этой страшной стеклянной колбе, - она улыбнулась, - а живешь, как нормальный российский средний класс, в таунхаусе сразу за МКАДом, да?
- Нет, - все еще на автомате процедил Женя, - живу я на Вернадке, на старом месте. Ему было неловко. С момента их последнего разговора прошло больше пятнадцати лет, а он всё так же, по старой привычке, оправдывается, как школьник перед учительницей.
- Тань, извини, мне некогда, у меня встреча через полчаса, а до обеда я все никак не дойду.
- Хочешь я тебя обедом накормлю? Ну и компанию составлю заодно, м, Березин? А то ты как-то странно выглядишь, как не в себе, – Таня смотрела на него снизу вверх, но почему-то ему казалось, что наоборот, впрочем, ему почти все студенческие шесть лет так казалось.
Женя растерялся. Все-таки не каждый день встречаешь человека, который так много значил для тебя в двадцать три года, но совершенно исчез из поля зрения буквально на следующий день после вручения дипломов. Его замешательство вызвало смех:
- Березин, ты меня стесняешься что ли? Или боишься? Мне это ничего не стоит, я домой обедать иду. Ты меня не объешь и не обременишь. И потом, я тут, по случаю, кофемашину новую себе прикупила, кофе варит – закачаешься, лучше, чем в самых крутых кофейнях. Пойдем?
Кофе – это было низко, кофе Жене хотелось до одури, вот прямо с самого утра, после скандала, воплей и битой посуды. Дома кофе был под запретом – «ты что, он же вреден для сосудов, да и вообще, как ты можешь эту гадость нюхать, убери сейчас же, у меня голова болит» - а за всеми этими бумажками и таблицами он даже Лену не попросил кофе сварить. Березину вдруг стало себя очень жалко, почти до слез.
- Ну пойдем, Тань, раз уж у тебя кофе...- протянул он, стараясь запихнуть подальше эту самую интонацию глубокой жалости к себе.
- Евгений, не страдай, всё у тебя будет отлично, поешь нормальной картошки с грибами, выпьешь нормального кофе и будешь как огурец, - Татьяна уже успела взять его под руку, - Давай, рассказывай, как там твои очень важные клиенты и очень дорогие проекты? Или наоборот – очень дорогие клиенты и очень важные проекты, я что-то запуталась.
Женя переступил через порог и остолбенел. Ему казалось, что он уже отвык от сильных впечатлений, но жизнь, последнее время, как-то совсем не принимала его мнение в расчет.
- Тань, ты коллекционер, что ли?
Татьяна, вешая пальто на плечики, усмехнулась:
- Ну, не совсем. Кое-что из этого высокохудожественного барахла действительно собрано. Не мной, мужем. Но большинство не стоило ему ни копейки, за исключением материалов, конечно.
- Он рисует?
- Нет, рисую я.
- Так ты художник?
- Мне показалось, ты разочарован? Нет, Женя, я заместитель начальника отделения крупного банка, - Таня уже успела скинуть сапоги и скрыться на кухне, - А это – способ не сойти с ума.
- Ты успеваешь? На это же нужна уйма времени! – Женя озадаченно разглядывал «коллекцию»: акварельные наброски, несколько картин в увесистых рамах, бесчисленное количество расписанных стеклянных безделушек и ворох разнокалиберных кисточек - или как оно таи, у художников, называется? Кистей?
- Ты заходи, Березин, я уже кофе варю. Только аккуратно иди, вдруг что снесешь, в задумчивости своей, - она споро накрывала стол, хлопала дверями шкафчиков и холодильника, чем-то гремела и что-то сосредоточенно переставляла с полки на полку, - Да нет, много времени на это не надо, мне хватает нескольких часов в неделю, правда. Зато я психически здоровый человек. Да и физически тоже. Садись, в ногах правды нет.
Женя плюхнулся на табуретку. Он чувствовал себя в этой квартире чужим, почти инопланетянином. Хотя нет, Таня вполне с его планеты – отделением банка заведует.
- А... Как ты начала? Ты... ты не подумай, я помню, что у тебя получалось рисовать всякие там комсомольские листки и стенгазеты. Но ведь...
- Что? Где время взяла? Да нигде, нет его, Женя, времени. Нет и никогда не будет, если не захочешь. Будешь ходить по улицам и думать: ах, бедный я несчастный, ни на что у меня времени нет, все проклятая работа сожрала. Или что там у тебя? Семья? Тогда семья сожрала.
- Вы, наверное, с мужем путешествуете много, мир видели...- невпопад промямлил Женя.
- Какой мир, Березин? У нас все отпуска – на море, потому что детям надо. Что там можно увидеть, кроме утоптанных туристами пирамид? – Татьяна почему-то злилась, от этого язвила больше обычного
- Детям?
- Да, Березин, детям. Всем троим.
- А, где они? – прозвучало это глупо, но Женя, может быть впервые в своей взрослой жизни, не смог вовремя закрыть рот.
Таня вздохнула.
- Жень, ты что, отупел с возрастом? Дети ходят в школы с детские сады. А еще есть всякие кружки, секции, музыкальные школы. Открою тебе секрет, нынче особо продвинутые родители не гнушаются няню к детям приглашать – у нас вот тоже года три назад появилась.
Пей, крепкий, как сволочь, зато вкусный, - она подвинула в его сторону тарелку с картошкой, мясом и каким-то подозрительным зеленым овощем и маленькую – на самом деле с наперсток – чашку с тягучим кофе.
Березин вдруг осознал что страшно хочет есть. И пить. И спать. И куда-нибудь на луг, в июльский вечер, когда уже не так жарко, а трава вокруг пахнет счастьем.
- Тань, слушай, а я ведь лет двадцать назад стихи писал. И меня печатали даже. И какому-маститому поэту мои вирши носили...
- Я помню, ты мне их показывал. Только почему-то потом перестал.
- Да потому что перестал. Вообще.
- Ну так может стоит вспомнить?
- Я не могу, Тань, этим нельзя заработать...
Татьяна резко выпрямилась и рявкнула:
- Да кто тебе сказал, что этим надо зарабатывать?! С чего ты вообще взял, что для души требуются месяцы и годы?! Нет, они, конечно, в сумме, требуются, - она чуть сбавила тон, - но, не прямо сейчас, а нарастающим итогом.
Женя улыбнулся:
- Профессиональная деформация?
- Можно подумать, у тебя ее нет, - фыркнула женщина, - Ешь, а то обед кончится, а ты, кроме духовной, никакой больше пищи не получишь.
Женя вернулся в свой кабинет только часа через три. Сытый, спокойный и улыбающийся. За его столом сидел начальник департамента и просматривал стопку пятничных отчетов, заботливо сложенную аккуратным Березиным поближе к клавиатуре.
- Владимир Васильич? Вы бы позвонили, я тут недалеко обедал.
- Жень, зачем звонить? Ты обедаешь, после командировки, ночь, небось, не спал. А бумажки я и без тебя почитаю.
- Владимир Васильич, я Вам отчет по таблице к вечеру подготовлю, мне там строк тридцать осталось проанализировать.
- Выгоняешь начальство? Правильно, нечего чужое рабочее место занимать, - Коренев, грузный и неповоротливый, уверенно потопал к выходу, - А отчет, все ж таки, жду, жду...
Березин дал ему дорогу, промычав что-то утвердительное, дождался щелчка за спиной и направился к окну. Зарядил мелкий колючий дождик, город подрагивал и ежился, Женя стоял, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу...
Город плакал, как в последний час
На пустом перроне, до разлуки.
Он, конечно, сможет жить без нас,
А вот мы – сойдем с ума от скуки.
Знаешь, конечно, обидно осознать, что ты – не вершитель судеб человечества. Даже для своей семьи – не вершитель. Даже тот, кто декларирует зависимость от тебя, на самом деле просто не хочет принимать решений и двигаться к собственному счастью и собственной, личной свободе. Тонны обязательств, которые каждый из нас навешивает на себя по собственной инициативе (заметь, о воле я не говорю ничего) – не более, чем наша собственная глупость и наше тщеславие...
...Фотография на столе раздражала. То ли своей повседневностью (непременный, набивший оскомину и намозоливший глаза аксессуар, да), то ли неуместной в сером московском ноябре радостной беззаботностью. Критские камни, слепящее солнце, неестественно синее море. Полина – в дурацкой соломенной шляпе, нелепой, выбивающейся из её тщательно подобранного «ансамбля» из двух толстых полосочек и двух полосочек потоньше, торжественно именовавшихся звонким, ужасно пошлым словом «бикини». По крайней мере, ему оно, это слово, казалось таким – с налётом мещанства, приторно сладким, как розовый сахарный сироп.
- Евгений Владимирович, вам Коренев звонит, Вы не слышите? – на пороге кабинета стояла секретарша, - Я уже его три раза пыталась на Вас переключить, а звонок возвращается. Сказать, что Вы обедать пошли?
Развернув фотографию изображением в большой глиняный горшок с каким-то развесистым фикусом, преуспевающий финансист Женя Березин с тоской посмотрел на секретаршу.
- Лен, скажите ему, что я перезвоню, когда с таблицами, оставшимися с пятницы, разберусь. Он же, небось, по ним вопрос задать хотел...
Лена кивнула, аккуратно прикрыла дверь и поцокала к своему столу. Березин мельком взглянул на монитор, где растекся, от края до края, красно-сине-зеленый экселевский монстр, оперся ладонями о стол, с длинным, по-стариковски протяжным стоном-выдохом встал. Черт, почему так не хочется работать? Почему так некстати вспоминается тот самый жонглер с Литейного, поразивший Женю в самое сердце – спокойное, работающее как нормальный швейцарский банк с многовековой историей, то есть без сбоев. Странная вышла командировка. Вроде и по работе, а вроде как и семейная – Полина напросилась в компанию – «подышать заливом», как она выразилась. Итог: новый хороший клиент с большими проблемами при аудите и большими деньгами, грандиозный скандал дома, с битьем посуды, швырянием шмоток и истерикой, ну и полное нежелание работать – вишенкой на торте. Из-за всей этой кутерьмы, свалившейся как-то одномоментно, родной, привычный, расчерченный на ячейки экран кажется сегодня ему, сорокалетнему, уверенному в себе мужику с домом-машиной-зарплатой-женой, профессионалу, авторитету в финансах и прочая, и прочая, врагом номер один. Мерзким, отдающим тиной чудовищем, огромной жабой? Тьфу ты, гадость какая.
Он в три шага преодолел кабинет, дернул дверь и, неожиданно для себя, жалобно пробормотал:
- Леночка.., я... я пройдусь немного, хорошо? Скажете Кореневу?
- Скажу, конечно, Евгений Владимирович, Вас когда обратно ждать? – Лена удивилась тону, но, как примерная барышня, виду не подала.
- Не знаю, через полчаса-час.., наверное... – Березин, на ходу сунул правую руку в рукав пальто, что-то вспомнил, шагнул, было, назад, мотнул головой и с как-то почти отчаянно, как из силков, рванул к лифту.
Стеклянная вертушка выпустила Женю в серую столичную сырость. Куда идти, он, конечно, придумать не успел, но топтаться на крыльце было как-то несолидно, поэтому, подняв ворот пальто – что ж за погода-то в этом треклятом городе – наш герой поплелся куда-то в сторону Садового кольца.
«Центр, твою мать, не могут ливневку нормально почистить», - про себя ругался Березин, брезгливо переступая через блестящие, гладкие лужи на тротуаре. Раздражение никуда не делось, ворочалось колючим шаром, дергало и цепляло. У виска начало противно тянуть – голова мстила ему за ранний подъем и нервную ночь. Женя зажмурился и тут же, по закону всемирного свинства, на что-то налетел. Хорошо так налетел, с разворотом.
- Молодой человек, Вы бы смотрели под ноги, а то вдруг что посерьезнее меня попадется, - насмешливо произнесла маленькая женщина, отлетевшая от могучего березинского плеча практически к стене дома.
- Простите, я Вас не заметил, - буркнул Женя.
- Конечно, Березин, ты меня не заметил, я ж тебе только для сведения баланса нужна.
Женя резко остановился – каблуки жалобно скрипнули.
- Таня? – имя автоматически всплыло в памяти, как будто рубильник включился, - ты что здесь
делаешь?
- Ну, вообще я здесь – Татьяна ткнула пальцем за спину – живу, а там – еще один резкий жест, куда-то через дорогу – работаю. А ты, видимо, работаешь в этой страшной стеклянной колбе, - она улыбнулась, - а живешь, как нормальный российский средний класс, в таунхаусе сразу за МКАДом, да?
- Нет, - все еще на автомате процедил Женя, - живу я на Вернадке, на старом месте. Ему было неловко. С момента их последнего разговора прошло больше пятнадцати лет, а он всё так же, по старой привычке, оправдывается, как школьник перед учительницей.
- Тань, извини, мне некогда, у меня встреча через полчаса, а до обеда я все никак не дойду.
- Хочешь я тебя обедом накормлю? Ну и компанию составлю заодно, м, Березин? А то ты как-то странно выглядишь, как не в себе, – Таня смотрела на него снизу вверх, но почему-то ему казалось, что наоборот, впрочем, ему почти все студенческие шесть лет так казалось.
Женя растерялся. Все-таки не каждый день встречаешь человека, который так много значил для тебя в двадцать три года, но совершенно исчез из поля зрения буквально на следующий день после вручения дипломов. Его замешательство вызвало смех:
- Березин, ты меня стесняешься что ли? Или боишься? Мне это ничего не стоит, я домой обедать иду. Ты меня не объешь и не обременишь. И потом, я тут, по случаю, кофемашину новую себе прикупила, кофе варит – закачаешься, лучше, чем в самых крутых кофейнях. Пойдем?
Кофе – это было низко, кофе Жене хотелось до одури, вот прямо с самого утра, после скандала, воплей и битой посуды. Дома кофе был под запретом – «ты что, он же вреден для сосудов, да и вообще, как ты можешь эту гадость нюхать, убери сейчас же, у меня голова болит» - а за всеми этими бумажками и таблицами он даже Лену не попросил кофе сварить. Березину вдруг стало себя очень жалко, почти до слез.
- Ну пойдем, Тань, раз уж у тебя кофе...- протянул он, стараясь запихнуть подальше эту самую интонацию глубокой жалости к себе.
- Евгений, не страдай, всё у тебя будет отлично, поешь нормальной картошки с грибами, выпьешь нормального кофе и будешь как огурец, - Татьяна уже успела взять его под руку, - Давай, рассказывай, как там твои очень важные клиенты и очень дорогие проекты? Или наоборот – очень дорогие клиенты и очень важные проекты, я что-то запуталась.
***
Женя переступил через порог и остолбенел. Ему казалось, что он уже отвык от сильных впечатлений, но жизнь, последнее время, как-то совсем не принимала его мнение в расчет.
- Тань, ты коллекционер, что ли?
Татьяна, вешая пальто на плечики, усмехнулась:
- Ну, не совсем. Кое-что из этого высокохудожественного барахла действительно собрано. Не мной, мужем. Но большинство не стоило ему ни копейки, за исключением материалов, конечно.
- Он рисует?
- Нет, рисую я.
- Так ты художник?
- Мне показалось, ты разочарован? Нет, Женя, я заместитель начальника отделения крупного банка, - Таня уже успела скинуть сапоги и скрыться на кухне, - А это – способ не сойти с ума.
- Ты успеваешь? На это же нужна уйма времени! – Женя озадаченно разглядывал «коллекцию»: акварельные наброски, несколько картин в увесистых рамах, бесчисленное количество расписанных стеклянных безделушек и ворох разнокалиберных кисточек - или как оно таи, у художников, называется? Кистей?
- Ты заходи, Березин, я уже кофе варю. Только аккуратно иди, вдруг что снесешь, в задумчивости своей, - она споро накрывала стол, хлопала дверями шкафчиков и холодильника, чем-то гремела и что-то сосредоточенно переставляла с полки на полку, - Да нет, много времени на это не надо, мне хватает нескольких часов в неделю, правда. Зато я психически здоровый человек. Да и физически тоже. Садись, в ногах правды нет.
Женя плюхнулся на табуретку. Он чувствовал себя в этой квартире чужим, почти инопланетянином. Хотя нет, Таня вполне с его планеты – отделением банка заведует.
- А... Как ты начала? Ты... ты не подумай, я помню, что у тебя получалось рисовать всякие там комсомольские листки и стенгазеты. Но ведь...
- Что? Где время взяла? Да нигде, нет его, Женя, времени. Нет и никогда не будет, если не захочешь. Будешь ходить по улицам и думать: ах, бедный я несчастный, ни на что у меня времени нет, все проклятая работа сожрала. Или что там у тебя? Семья? Тогда семья сожрала.
- Вы, наверное, с мужем путешествуете много, мир видели...- невпопад промямлил Женя.
- Какой мир, Березин? У нас все отпуска – на море, потому что детям надо. Что там можно увидеть, кроме утоптанных туристами пирамид? – Татьяна почему-то злилась, от этого язвила больше обычного
- Детям?
- Да, Березин, детям. Всем троим.
- А, где они? – прозвучало это глупо, но Женя, может быть впервые в своей взрослой жизни, не смог вовремя закрыть рот.
Таня вздохнула.
- Жень, ты что, отупел с возрастом? Дети ходят в школы с детские сады. А еще есть всякие кружки, секции, музыкальные школы. Открою тебе секрет, нынче особо продвинутые родители не гнушаются няню к детям приглашать – у нас вот тоже года три назад появилась.
Пей, крепкий, как сволочь, зато вкусный, - она подвинула в его сторону тарелку с картошкой, мясом и каким-то подозрительным зеленым овощем и маленькую – на самом деле с наперсток – чашку с тягучим кофе.
Березин вдруг осознал что страшно хочет есть. И пить. И спать. И куда-нибудь на луг, в июльский вечер, когда уже не так жарко, а трава вокруг пахнет счастьем.
- Тань, слушай, а я ведь лет двадцать назад стихи писал. И меня печатали даже. И какому-маститому поэту мои вирши носили...
- Я помню, ты мне их показывал. Только почему-то потом перестал.
- Да потому что перестал. Вообще.
- Ну так может стоит вспомнить?
- Я не могу, Тань, этим нельзя заработать...
Татьяна резко выпрямилась и рявкнула:
- Да кто тебе сказал, что этим надо зарабатывать?! С чего ты вообще взял, что для души требуются месяцы и годы?! Нет, они, конечно, в сумме, требуются, - она чуть сбавила тон, - но, не прямо сейчас, а нарастающим итогом.
Женя улыбнулся:
- Профессиональная деформация?
- Можно подумать, у тебя ее нет, - фыркнула женщина, - Ешь, а то обед кончится, а ты, кроме духовной, никакой больше пищи не получишь.
***
Женя вернулся в свой кабинет только часа через три. Сытый, спокойный и улыбающийся. За его столом сидел начальник департамента и просматривал стопку пятничных отчетов, заботливо сложенную аккуратным Березиным поближе к клавиатуре.
- Владимир Васильич? Вы бы позвонили, я тут недалеко обедал.
- Жень, зачем звонить? Ты обедаешь, после командировки, ночь, небось, не спал. А бумажки я и без тебя почитаю.
- Владимир Васильич, я Вам отчет по таблице к вечеру подготовлю, мне там строк тридцать осталось проанализировать.
- Выгоняешь начальство? Правильно, нечего чужое рабочее место занимать, - Коренев, грузный и неповоротливый, уверенно потопал к выходу, - А отчет, все ж таки, жду, жду...
Березин дал ему дорогу, промычав что-то утвердительное, дождался щелчка за спиной и направился к окну. Зарядил мелкий колючий дождик, город подрагивал и ежился, Женя стоял, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу...
Город плакал, как в последний час
На пустом перроне, до разлуки.
Он, конечно, сможет жить без нас,
А вот мы – сойдем с ума от скуки.
Комментариев нет:
Отправить комментарий