Сказка о голосе

Знаешь, может быть и загоняюсь. Возникает странное ощущение (особенно заметное в насыщенные дни, как минувшая суббота, например), что я живу двумя, если не больше, жизнями. Первая – для работы.

Там все более-менее хорошо, задачи решаются, деньги платятся (медленно, печально и нерегулярно, но платятся). Там я почти робот: пришла-сделала-ушла. Вторая – для настроя. В ней я активна до безобразия, встречаюсь с кем-то, разговариваю, что-то фотографию, что-то вышиваю. Эта жизнь, кстати, затрагивает и общение с дочкой. Она сейчас начинает многое рассказывать, многим делиться, интересно слушать ее рассуждения и выводы. Есть еще третья жизнь – от встречи до встречи. Она ближе всего мне по душевному состоянию. Мне там спокойно, я пью это спокойствие медленно, с расстановкой, как хорошее вино. И, как хорошего вина, его не может быть слишком много. Иначе это уже алкоголизм, ага.  А вот четвертая, зараза, похожа на черную дыру. Она тянет силы, выкручивает руки и портит нервы. Мало того, она старается влезть в другие жизни и зачернить там всё, по своему образу и подобию. Кто бы мог подумать, что именно у этой, четвертой, будет эпитет «семейная»...

Наверное, самое страшное в семейной жизни – это страх и недоверие. То есть ты боишься, на уровне нутра, любых действий человека. Тебе все время кажется, что он что-то сделает не так, даже если он прав и предлагает дело. Ты на уровне рассудка понимаешь, что надо сделать так, как он говорит, ничего, кроме того, что уже случилось, не произойдет. А паника, которая сидит глубоко и вылезает в самый неприятный момент, кричит, что ни в коем случае нельзя ему доверять. Почему? А черт его знает. Она же паника, ей логика чужда. Мне кажется – может быть и зря – что, если отношения пришли именно к такой модели, то их необходимо заканчивать. Жизненно необходимо для всех участников. Иначе возможность сохранения нервов и вменяемой реакции на окружающих стремительно летит к нулю. Любви здесь уже нет, даже привязанности нет. Страх и недоверие – первый, а может и последний, шаг к потере взаимного уважения. Какими бы громкими эти слова сейчас не казались, каждый раз, когда ты спотыкаешься о ступеньку взаимного уважения, ты ещё пытаешься сохранить семью. Как только эта ступень превращается в гладкую горку – всё, пытаться сохранять эту пресловутую семью, даже во имя чего-то очень важного, бесполезно. Эти попытки отнимают дикое количество сил, нервов и времени, а ничего нового не дают. Да и старого вернуть не в состоянии. 

...Утро. Холодное, звенящее, наполненное острыми каплями инея. Зима что-то рано началась, еще ведь даже не ноябрь, а мороз, как перед Новым годом. Заиндевевшее оконное стекло, через приложенную пятерню, пытается надышаться отопительным блаженством комнаты, плачет, почти навзрыд, и укрывается ледяной кружевной шалью. Утро. В комнате тихо, только там, за истончающейся перегородкой стекла нарастает городской гул. Еще пара часов – и он грянет мощным тутти автомобильных гудков, сирен, визга тормозов, ругани невыспавшихся дворников. Надо вставать. Вставать в грохоте – развлечение не из приятных. Он бьет по ушам, путает мысли, мешает сосредоточиться.  Вставать, отталкиваясь от каждой поверхности. От оконного стекла, подарившего ладони прохладу. От столика у кровати – бедняга, он уже практически развалился – скрипит уже жалобно, с укором, как стонет безнадежно больной, лежа на продавленной больничной койке. От стен, вымеряя коридор длинными, с расстановкой, шагами: первый – пятый, второй – шестой – такой ёлочкой до самого кухонного порога. На кухне – теплый, солнечный угол, далеко от входа, укутанный утренним покрывалом, тонким, почти шелковым, ласковым. В углу чай, в круглой, обжигающе горячей кружке. Пальцы приятно покалывает. Тепло. 

Так не хочется за порог, после кухонного солнца, влажных объятий ванной и тишины комнаты. Но так надо.

Ступеньки парадного – каждая со своей щербинкой, то вздернутая, то покатая – цепляются за подошвы кроссовок и тоже не хотят отпускать на улицу. Там еще не совсем зима, но уже по-северному ветрено и сыро, даже несмотря на солнце. Зачем я туда иду? Мне бы тишины и света в кухонном углу. Больше ничего не надо. Но я иду. В лицо – ворох ранних снежинок, мелких и каких-то остервенело злых. Бесконечно длинная арка из двора, кажется, собрала в узкой воющей трубе весь ветер мира. Просыпающийся город – поздно же он просыпается в субботу! – накидывает мне на голову душный , влажный мешок суеты. Я так не хочу туда, в вытянутый, острый, как лезвие бритвы центр. Он бьет меня, толкает, забрасывает в толпу, которую я ненавижу больше всего. В толпе нет людей, вам только огромное количество углов. Я собираю их все, через час такой прогулки на мне нет живого места. 

Еще триста метров, поворот и – метро. Еще одна городская страшилка. Кому пришло в голову загнать под землю, особенно здесь, на болотах, такое количество людей и механизмов? Какой-то сюрреализм пополам со стимпанком. Больной, ненасытный спрут. Ненавижу. Опять люди. Мерзейшие,  тупые, обожравшиеся чужих эмоций черви. Топящие свои проблемы и свой страх в алкоголе, мимолетном сексе и бесполезных стремлениях, которые не приносят им ничего, кроме новых проблем и новых страхов. 

- Олег, я уже почти доехала, можешь ставить чайник. Что? Поговорить? Хорошо, поговорим. Да, я соскучилась...

Голос пролетел мимо в аккомпанементе тоненьких шпилек. Теплый и радостный. Недоумевающий и вкрадчивый. Волшебный голос. Как он появился в этом тягостном болоте, освещенным поздним осенним солнцем? Вопрос, ответ на который мне не найти. Я оборачиваюсь. Даже делаю шаг в ее сторону.

Наверное, впервые в жизни я хочу увидеть ее. Впервые я слышу человека, а мне не хочется отвернуться или шарахнуться в сторону.  Как жаль, что я не могу ее увидеть. Как больно, что не могу. Я слеп.
Ушла. Ни голоса, ни шпилек, ни телефонного разговора. А я снова иду в метро. Налетать на углы и бессильно материться. Чудес не бывает. Даже если мне показалось.