Здравствуй, друг.
Давно не говорили с тобой. Так, по-простому, за чашкой кофе. Без спешки на самолет или поезд. Без оглядки на мужей и жен, детей и работу. Без утомительного и бессмысленного стремления запихнуть все возможные новости, все радости и горести в полчаса «экранного времени». Кроме шуток, почему мы не можем выделить два-три часа на общение? У нас что, после определенного возраста и определенных событий, начинает бесперебойно работать неравенство долга и жизни? Почему мы должны? Кому мы должны? Почему это «должны» совершенно не учитывает нормального желания людей делиться своими переживаниями, мыслями, удачами, неудачами?
Глупый вопрос? Может быть. Знаешь, я всё чаще ловлю себя на такой глупости. В нас слишком много быта, слишком много «надо» и слишком мало «хочу». Мы мечтаем тихонечко, в кулачок, чтобы никто не подслушал, не высмеял, не разбил наши хрупкие, робкие мечты вдребезги. Неосторожной бестактностью.
...Подъездная дверь скрипнула, старый рябой спаниель выбежал на улицу. «Хорошо ему, - подумала Ирка, - Приходит, когда хочет, уходит, когда хочет. Делов-то – дождаться, когда кто-нибудь дверь откроет. Вот сейчас я для него швейцаром поработала, часа через два – ещё кто сердобольный найдется».
Ирке было холодно и горько. Минус семь она чувствовала каждой фалангой пальцев, заледеневших моментально. Конечно, когда ж ей было, чумной, думать про перчатки? Из квартиры-то вылетела в секунду, на ходу щелкая непослушные кнопки на курточке. Хорошо хоть денег взяла и карточку на метро – всё не на улице мёрзнуть.
Почему? Почему каждый день одно и то же? Тяжелый, царапающий легкие воздух кухни, тлеющие бычки в фарфоровой пепельнице, рюмки, бутылки – всё батареей, расставленное по ранжиру. Скрюченные, в черных разводах, с облупленными ногтями и заусенцами пальцы... Пальцы матери. Ирка очень живо представила себе эти пальцы, побелевшие от усилия, сжимающие край стола – такой же облупленный, как те ногти. Подняла глаза и инстинктивно зажмурилась: воображение тут же нарисовало ей перекошенный рот, выплевывающий какой-то несусветный мат – самые последние бродяги так не ругаются – глаза, подернутые пеленой пьяного безумия, жиденькие, грязно-белые волосы, давно не встречавшиеся с расческой. Красота-а. Ах да, еще звук – то ли сирена воздушной тревоги, то ли похоронный колокол. Голос у матушки всегда был поставленный – зря что ли начальником смены тридцать лет оттрубила.
Ну почему, а? Почему? Утро – ругань, день – ругань, вечер (если дотерпеть) – тоже ругань. Битье посуды, непременный посыл по всем интимным и не очень адресам, хлопанье дверьми, нервно по кнопкам курточки, скрипучая подъездная дверь. Каждый день один и тот же круг, разница только во времени. Иногда девушка давала себе слово быть терпеливой и держалась почти до ночи. В такие дни было особенно плохо – спать невозможно, не спать – ещё хуже. Сегодня ее хватило до вечера, но, когда всё началось, терпение лопнуло ровно на двенадцатой минуте. Ритуал домашнего скандала был проведен в рекордный срок.
А, ну и черт с ним! Ещё триста метров и можно выдохнуть – длинный коридор станции метро с удовольствием примет Ирку в свой теплый желто-мраморный мир. Она обязательно должна сегодня добраться до центра. Центр огромного города ей жизненно необходим. Там столько света, столько шума, столько незнакомых, но таких притягательных, лиц. Никто не знает тебя, ты никого не знаешь. Случайный взгляд, милая улыбка, никаких обязательств. Ровно то, что нужно, чтобы хотя бы на время выкинуть из головы этот каждодневный кошмар.
Узкая улочка, две почти сплошные стены домиков «под 19 век». Кафе, булочные, аптеки, книжные магазины. И люди, люди, в одиночку, парами и компаниями, мужчины, женщины, дети – совсем маленькие, в розовых и голубых комбинезончиках, больше похожих на облака сладкой ваты – и побольше, почти взрослые, в огромных цветастых ботинках, коротеньких курточках, юбочках и брючках «в облипочку» и смешных перчатках с обрезанными пальцами.
Ирке было страшно завидно. Она тоже хотела цветастые ботинки и перчатки без пальцев. Она тоже хотела в компанию и – р-р-раз – впрыгнуть в проходящий троллейбус, смеяться и выводить пальцем – в модной перчатке, конечно же – на заиндевевшем стекле какую-нибудь глупость вроде «здесь были мы».
Ни компании, ни троллейбуса, ни всего остального, такого яркого и такого нужного, не было. Какая компания, что ты. Компании бывают у «благополучных». А у нее – три ужасно интеллигентных бомжа с Курского, регулярно таскающиеся «поговорить» к ним на квартиру, за тридевять земель. Вишь, какая чудеснейшая компания! В самый раз. Хорошо хоть не живут, а то и в мир не выберешься – всё более-менее приличное вытащат и пропьют.
Ирка аккуратно шла по краешку тротуара. Пальцев она уже почти не чувствовала, рьяный октябрьский ветер всё настойчивее забирался под куртку, свитер, втыкал холодные иголки в бока и спину. Осталось всего два дома до цели, всего...два...дома...
***
Колокольчик на двери кофейни звякнул жалобным дребезжащим всхлипом. Ему тоже было холодно, отвык, видать, от московских осенних морозов. Ирка, вжав голову в плечи, ступила на блескучий (как только не истёрли ногами многочисленные посетители) паркет. Ей казалось, что на неё все смотрят, по-разному, но все и только на неё. Равнодушие, презрение, какое-то зоологическое, исследовательское любопытство, даже ненависть – весь калейдоскоп человеческой мерзости крутился у девушки перед глазами. Скрипнув зубами, Ирка решительно двинулась к самому дальнему столику. Сдернула шапку, тоненькую, «для форса», повесила на крючок курточку. Уселась на самый край стульчика на витых рассохшихся ножках, положила на стол замерзшие ладони – только бы никто не увидел, что пальцы дрожат, подумают же Бог весть что – и только сейчас выдохнула. Теплый, пахнущий корицей и жареными кофейными зернами воздух гладил запястья, окутывал плечи, забирался в нос. Нервная, тщательно сдерживаемая истерика вылезла откуда-то из солнечного сплетения, расползлась по горлу и вспыхнула на щеках предательски яркими пятнами.
Не реветь! Здесь уже нельзя!
Девушка в форменном фартуке подошла к столику, улыбнулась устало, но вполне дружелюбно, произнесла
- Какой кофе для Вас приготовить?
- Большой латте... Карамельный... Пожалуйста, - выдавила Ирка и тут же устыдилась. Девушка ведь ни при чем, девушка свою работу делает, ей и невдомек, что Ирка, сидя в своем углу, чувствует каждый косой взгляд, слышит отовсюду недоуменное фырканье и... вообще... уже готова сбежать, лишь бы ничего этого не видеть и не слышать.
Все десять минут, до огромной обжигающей чашки с долгожданным кофе, она таращилась на большую, почти добела затертую трещину, расколовшую столик на две неравные части. «Интересно, а давно здесь эта трещина? Может быть спил уже был раненый, когда его под стол приспособили? Или неуклюжие грузчики уронили при перевозке? – размышляла Ирка, - Ему, наверное, больно, бедному. Еще и трут всякой едкой гадостью по несколько раз в день».
Чашка гулко стукнула. Ирка, вся в своих горестных размышлениях о судьбе стола, от неожиданности вздрогнула и подняла голову. Перед столиком стоял молодой человек в таком же форменном фартуке, что и давешняя девушка.
- Можно к тебе присесть?
Ирка удивленно уставилась на молодого человека:
- Ч-ч-что В-вам нужно? Вы кто? – сработал вбитый ежедневными скандалами «инстинкт наезда».
- Слушай, не бойся, я не кусаюсь, я просто поговорить хотел, - он улыбался и от него, что было сейчас критически важно для Ирки, не пахло ни опасностью, ни презрением.
- Что. Вам. Нужно. Я Вас в первый раз вижу, а мама меня учила с незнакомцами не разговаривать, - очень хотелось взвизгнуть, а то и заорать.
- Можно я все-таки присяду, неудобно так... сверху вниз... объяснять.
- Нет уж, нельзя. Объясняйте, как есть, что Вам нужно, пока у меня кофе не закончился. Не успеете – Ваши проблемы, я ухожу, - Ирка грубила намеренно, наотмашь, как гвозди в гробовую крышку забивала. Молодой человек вздохнул, подвинул стул за соседним столиком, сел.
- Я хочу с тобой поговорить. Просто так. Обо всём сразу. Я знаю, тебе нужно.
- Кто Вам сказал? Я не разговариваю с незнакомцами, Вы не слышали?
- Перестань мне «выкать», я не столетний дед. Давай на «ты». Меня Олег зовут.
- Молодой человек, - Ирка совсем растерялась, - Вы не понимаете? Я не хочу с Вами разговаривать! Я хочу допить кофе и уйти!
- Не кричи. Выслушай меня, пожалуйста. Не надо бояться, я не хотел тебя обидеть, не хочу приставать. Я подошел поговорить. Потому, что ты хочешь выговориться.
- Зачем Вам разговоры со мной? Вы псих? Вы получаете удовольствие от копания в чужом грязном белье? – Ирка злилась и, от этого, говорила странными для себя штампами. Ей вдруг стало любопытно и страшно одновременно. Молодой человек ей нравился. Она не могла сказать, чем именно. То ли своим железобетонным спокойствием, то ли не менее железобетонным упорством. А еще ему очень хотелось доверять. Или доверить. В общем, хотелось рассказать всё и прямо сейчас.
- Нет, я не получаю удовольствия от копания в чужом грязном белье. Но я не могу работать, когда среди посетителей есть такие, как ты.
- Какие? Грязные? Плохо одетые? С доходом ниже прожиточного минимума? Вы не только псих, но еще и хамло!? – Ирка все-таки сорвалась на визг. Вот теперь, совершенно точно, на них смотрел весь зал. Во все глаза. Олег переставил стул поближе к ее столику:
- Не кричи. Мне все равно, как ты одета и сколько у тебя в кошельке. Мне все равно, есть ли у тебя в гардеробе шубы, а на кухне – хрусталь. Я вижу, что тебе больно. И мне из-за этого сложно работать, я отвлекаюсь и ошибаюсь. Вот сейчас, например, в твоем кофе не карамельный сироп, а миндальный. Хочешь – проверь.
Ирка отхлебнула латте. Вместо приторной карамели в кофе действительно добавили менее сладкий, чуть терпкий миндаль.
- Это... т-такой новый способ познакомиться? – паника отступила.
- Нет, это способ помочь. Если получится. Если хочешь, можешь начать рассказывать с любого дня, хоть со вчера.
- А если я не хочу? Если в моих шкафах такие скелеты, что никому не хочется их показывать? Почему ты уверен, что я буду тебе что-то рассказывать?
Олег улыбнулся:
- Потому что ты хочешь мне рассказать. Никому из этих – он махнул рукой в сторону зала – ты бы не стала рассказывать. А мне хочешь.
Ирка задумчиво провела пальцем по ручке чашки. Кофе неумолимо остывал, запах миндаля щекотал ноздри. Ей было любопытно, страшно, чуть грустно и очень хотелось плакать. Этот совершенно незнакомый парень, как его, Олег, предложил ей то, чего в её жизни не было уже несколько лет – просто поговорить. Девушка пристально посмотрела на него:
- А ты никому не расскажешь? – прозвучало, конечно, немного жалко, но Ирке было очень важно получить ответ именно на этот вопрос.
- А кому мне рассказывать? У меня нет времени говорить с кем-то, кроме посетителей, я работаю. А посетителям неинтересно слушать бариста. Он же никто, обслуживающий персонал, тумбочка, что он может рассказать?
- Ответь на вопрос, пожалуйста.
- Нет, не расскажу.
***
Ирка ехала в пустом вагоне и улыбалась. В голове гулко стучало – три огромных чашки хорошего, правильного кофе сказывались. Было тепло, уютно и счастлИво. Выходить в почти декабрьскую – по температуре воздуха-то точно – ночь не хотелось, но с этим совершенно ничего нельзя было поделать – поезд был последним.
Спальный, в самом своем противном значении, район встретил девушку разбитыми фонарями, странными звуками, тремя ободранными кошками на крыльце подъезда и скулящим, поджимающим лапы, одну за другой, спаниелем.
- Несчастный, сколько же ты тут ждешь? Пойдем, сегодня что-то зверски холодно, - Ирка зашла в обшарпанный подъезд «хрущевки», нырнула в плотный, ни с чем не сравнимый запах старого человеческого жилья и, привычно считая ступеньки, поднялась на свой этаж. За дверью было подозрительно тихо, ни криков, ни пьяных песен, ничего. Ключ, как всегда, поворачивался неохотно, как будто не желал впускать в «вертеп», как, в шутку, называл их с матерью квартиру участковый. Ирка протиснулась в коридор. Тихо. Шаг. Второй. Только не разбудить. Не-раз-бу-дить...
Оглушительное щелканье выключателя заставило ее сильно вздрогнуть. В конце коридора, полутемного, пыльного, заваленного каким-то очень ценным хламом, стояла мать:
- Ты где была? – говорила она почти шепотом, но Ирка спинным мозгом чувствовала, что скандал назревает нешуточный и шептанием дело не ограничится.
- На улице. Гуляла.
- До полвторого ночи? Интер-р-ресные в тебя прогулки! – сирена начала раскручиваться.
- Да, до полвторого ночи. Я не знала, что уже так поздно. Да и потом, мама, мне двадцать пять лет, я могу гулять, сколько захочу – Ирке было очень трудно не начать заводиться в ответ, но пока, с грехом пополам, получалось.
- Шлю-ха! – мать выплюнула тяжелое, вязкое слово, - Проблядь!! Где ты шлялась?! – над Иркиным ухом просвистело что-то белое, ударилось о входную дверь и осыпало спину черепками. Ирка медленно повернулась. На вытертом коврике веером лежали осколки кофейной чашки. Ее чашки. Глаза, рот, нос – все немедленно затопило чем-то горько-солёным. Уши заложило. Сквозь серую плотную вату продиралось тупое, настырное сверло материнского визга. Ирка отмахнулась. Присела на корточки, начала слепо шарить по полу, чуть не потеряла равновесие, схватила какой-то особенный, как ей показалось, осколок. Погладила, сжала в ладони. Горько-солёное текло по щекам, по шее, забиралось за ворот свитера. Ирка разжала пальцы – белый круг, абсолютно ровный, с розоватыми краями. Пустой, бритвенно острый снаружи, плотный внутри. Круг...
Комментариев нет:
Отправить комментарий