Как же тяжело стало себя разгонять. Заставлять себя работать и думать. Делать и планировать. Какое-то нескончаемое, никем не истребляемое болото. Я думала, что проскочила свою депрессивную яму еще год назад. Но нет, как оказалось. То были еще цветочки. Фантастически тихо внутри. Даже не тихо. Пусто. Я куда-то иду, совершаю какие-то действия, заученные и отточенные до отвращения. Стало, конечно, чуть полегче – все-таки два вечера вне работы и с любимым делом. Невероятный кайф, сродни, наверное, наркотическому. Хотя, куда мне до него, я таких ощущений никогда не испытывала. Приезжай на концерт – с нами весело и шумно. А еще по-новому и по-старому.
Пока писала предисловие, пустота сменилась эйфорией, потом апатией, потом истерикой, потом еще каким-то состоянием, внятно охарактеризовать которое я не в состоянии. Почему-то очень жду февраля, не знаю, что случится, но что-то обязательно произойдет. Прямо вот очень четкое ощущение, давно такого не было.
А, впрочем, тебе сейчас неинтересны мои переживания. Они и мне уже опостылели. Знаешь, такое чувство, что меня «высасывают». Методично. Изо дня в день. Без намерения. Без цели. Просто по привычке. Даже дистанционно. Даже поговорив со мной 2 минуты. Даже честно ответив на простой вопрос. А может быть вопрос непростой? Или мне опять кажется? И важно ли вообще об этом размышлять? Какой смысл думать о том, как понять мотивы человека, если этот человек – не ты. Невозможно полностью быть уверенным в мыслях и побуждениях другого, даже очень близкого.
... Нина села в самом дальнем углу, на продавленный кожаный диван, рассеянно ткнула в яркую картинку с каким-то диковинным чайником и принялась рассматривать интерьеры. Обычно ей очень нравилось разглядывать штампованную сакуру на этих недовосточных тряпках на стенах и бурятских девушек в роли гейш на художественно затемненных фотографиях. Но сегодня всё это «псевдо» вызывало крайнее раздражение. Черт, какая жалость, что курить нельзя! Хочется синих Gitanes, чтобы до горечи, страшно хочется коньяку и – в уголок, плакать. Но нельзя. Курить – по закону, пить – как-то неправильно в два часа дня во вторник. Да и работать потом. Работа, правда, не раздражала. Работа – расстраивала. Глупые, неграмотные тексты истеричек, возомнивших себя Ахматовыми и Рубиными. Бессмысленные и бесконечные «жизни главных героев», разбавленные акробатическими этюдами на шелковых простынях, лыжными курортами и литрами Remy Martin. Нынешние литераторы почему-то считали этот коньяк признаком роскоши и статуса «жизнь удалась». Даже старый добрый Hennessy не вызывал у них столько и эмоций и не удостаивался такого количества упоминаний.
Нина вздохнула. Ее собственная, такая желанная, книга так и не вышла. Сначала были стихи, но не было денег. Потом появились деньги, но стихи стали казаться неуклюжими и слишком наивными. А потом возник он. Следом пропали и стихи, и деньги. Зато появился молодой, подающий надежды писатель. Которого она всюду таскала за собой. На поэтические и прозаические тусовки, разной степени значимости и пафоса. Но непринужденно улыбался, целовал суровым издательско-редакторским дамам ручки и, преданно глядя в глаза, рассказывал, что вырос на какой-нибудь макулатуре, которую тоннами выпускало в свет издательство соответствующей дамы. Нина поначалу относилась к таким его заигрываниям с долей юмора – ему удивительным образом удавалось обращать эти подхалимские разговоры в почти цирковое представление. Но время шло, на смену простым редакторам пришли главные и Нина оказалась даже не во втором ряду. Молодой и подающий надежды периодически звонил, просил приехать, привезти какого-то фантастического алкоголя, она удивлялась, спрашивала зачем. Получала дежурный ответ: «Ну посидим же, приезжай». «Посиделки» неизменно заканчивались постелью и страшным утром.
Нина именно так и думала про него, про утро. Страшное. Тупое, больное и бездушное. Она непростительно долго добиралась домой, дома хватала с тумбочки карандаш, блокнот и... И всё. Отсутствие стихов давило. Короткие, оборванные строчки копились в блокнотах, но так ничем и не заканчивались. И так полгода.
...Бессонница. Угрюмый старый двор
Остался без весны. Почти замерз...
...Можно писать тебе письма?
Странные письма, девичьи,
С мыслями и без мысли.
Просто делиться мелочью...
...Мне снится снег.
Прохладные ладони февраля...
Нина плеснула из диковинного чайника чего-то пахучего и травяного. Сразу захотелось спать, рот сам собой растянулся в зевке. Боже, почему так пусто? Почему так мерзко, как будто вымазалась в чем-то вонючем и липком.
***
На соседний диванчик плюхнулся молодой человек чуть за тридцать. Про таких нынче принято говорить «менеджер среднего звена». Тонкий, «инженерский» профиль, хорошие, но не безумно дорогие очки, джемпер, крапчато-серый, с двумя чуть заметными темными полосами на груди, джинсы, само собой Levi’s, аккуратно отглаженные.
- IT-шник, небось, - мрачно подумала Нина, поглядывая на него.
Именно таких, в меру обеспеченных, но до сих пор не вылезших из джинсового рабочего класса представителей «технической интеллигенции» она ненавидела лютой ненавистью. По крайней мере, ей казалось, что ненавидела. Она честно пыталась. Подающий надежды тоже был «из этих», из поколения детей физиков и лириков. Снисходительно делился с ней тонкостями настроек каких-то фантастически удобных – сам говорил – операционных систем, насмешливо поправлял ее, когда она пыталась из подвала своих филологических познаний, задавать вопросы и изображать интерес к теме. Он даже пытался учить ее писать: разносил в пух и прах рассказы, декламировал стихи, старательно подчеркивая неудачные обороты.
Нина смеялась в нужных местах, ставила карандашом галочки, меняла строчки.
- Знаешь, я рад, что развелся. Ты понимаешь, после брака совсем другая жизнь... Более яркая, что ли...
Нина вынырнула из воспоминаний. Молодой человек, энергично жестикулируя, что-то объяснял сидящему напротив приятелю. Обрывки разговора долетали долетали между тактами какофонического модерна, который настойчиво стучался Нине в уши и мозг, отвлекая от очередного сеанса самокопания.
- Понимаешь, я все-таки стараюсь с ними со всеми не спать. Ну то есть, всё, что хотите, любой экстрим, кроме постели. Они же ведь все, поголовно, после двадцати пяти хотят одного – ребенка. Каким угодно способом.
Нина вздрогнула. Ребенок. Она ведь тоже хотела. Нет, ничего специально для этого не делала. Но очень хотела. И почему-то именно от него, от этого почти доделанного физика и плохо сделанного лирика. Только ей уже давно не 25. И не так давно не 30.
Положив на стол мятую, грязно-бордовую купюру, Нина вышла в галерею торгового центра. Болела голова, курить хотелось еще больше. Перспектива провести вечер с коньяком превратилась в пугающе реальную. Под рукой, в сумке заистерил телефон.
- Привет. Приедешь?
- Привет. Зачем?
- Посидим, поговорим.
- О чем?
- Ну, у меня новая книжка выходит через месяц, хотел дать почитать.
- Нет, Олег, не приеду. Если хочешь рецензию – присылай в издательство.
- Тогда давай просто так посидим, без книжки, а файл я тебе пришлю попозже.
- Олег, я не хочу с тобой сидеть. Пока.
Нина нажала на кнопочку, с силой запихала телефон во внутренний карман сумки. Подумала, достала опять, отключила звук. Вздохнула. Глазам вдруг стало горячо-горячо, нестерпимо. В два движения она набрала старый, давно знакомый номер.
- Юлёк, привет тебе!
- Привет, Нинуль, как жизнь молодая?
- Да вот мне, понимаешь, один молодой-ранний книжку на рецензию прислать собрался. Отрецензируешь? Книжка – дерьмо, точно знаю.
- Да не вопрос, пересылай, как получишь. Кстати, мадам, вы не хотите кофею испить у меня в уютненьком кабинетике?
- Сей момент, дорогая, уже бегу, через 10 минут буду.
Пока писала предисловие, пустота сменилась эйфорией, потом апатией, потом истерикой, потом еще каким-то состоянием, внятно охарактеризовать которое я не в состоянии. Почему-то очень жду февраля, не знаю, что случится, но что-то обязательно произойдет. Прямо вот очень четкое ощущение, давно такого не было.
А, впрочем, тебе сейчас неинтересны мои переживания. Они и мне уже опостылели. Знаешь, такое чувство, что меня «высасывают». Методично. Изо дня в день. Без намерения. Без цели. Просто по привычке. Даже дистанционно. Даже поговорив со мной 2 минуты. Даже честно ответив на простой вопрос. А может быть вопрос непростой? Или мне опять кажется? И важно ли вообще об этом размышлять? Какой смысл думать о том, как понять мотивы человека, если этот человек – не ты. Невозможно полностью быть уверенным в мыслях и побуждениях другого, даже очень близкого.
... Нина села в самом дальнем углу, на продавленный кожаный диван, рассеянно ткнула в яркую картинку с каким-то диковинным чайником и принялась рассматривать интерьеры. Обычно ей очень нравилось разглядывать штампованную сакуру на этих недовосточных тряпках на стенах и бурятских девушек в роли гейш на художественно затемненных фотографиях. Но сегодня всё это «псевдо» вызывало крайнее раздражение. Черт, какая жалость, что курить нельзя! Хочется синих Gitanes, чтобы до горечи, страшно хочется коньяку и – в уголок, плакать. Но нельзя. Курить – по закону, пить – как-то неправильно в два часа дня во вторник. Да и работать потом. Работа, правда, не раздражала. Работа – расстраивала. Глупые, неграмотные тексты истеричек, возомнивших себя Ахматовыми и Рубиными. Бессмысленные и бесконечные «жизни главных героев», разбавленные акробатическими этюдами на шелковых простынях, лыжными курортами и литрами Remy Martin. Нынешние литераторы почему-то считали этот коньяк признаком роскоши и статуса «жизнь удалась». Даже старый добрый Hennessy не вызывал у них столько и эмоций и не удостаивался такого количества упоминаний.
Нина вздохнула. Ее собственная, такая желанная, книга так и не вышла. Сначала были стихи, но не было денег. Потом появились деньги, но стихи стали казаться неуклюжими и слишком наивными. А потом возник он. Следом пропали и стихи, и деньги. Зато появился молодой, подающий надежды писатель. Которого она всюду таскала за собой. На поэтические и прозаические тусовки, разной степени значимости и пафоса. Но непринужденно улыбался, целовал суровым издательско-редакторским дамам ручки и, преданно глядя в глаза, рассказывал, что вырос на какой-нибудь макулатуре, которую тоннами выпускало в свет издательство соответствующей дамы. Нина поначалу относилась к таким его заигрываниям с долей юмора – ему удивительным образом удавалось обращать эти подхалимские разговоры в почти цирковое представление. Но время шло, на смену простым редакторам пришли главные и Нина оказалась даже не во втором ряду. Молодой и подающий надежды периодически звонил, просил приехать, привезти какого-то фантастического алкоголя, она удивлялась, спрашивала зачем. Получала дежурный ответ: «Ну посидим же, приезжай». «Посиделки» неизменно заканчивались постелью и страшным утром.
Нина именно так и думала про него, про утро. Страшное. Тупое, больное и бездушное. Она непростительно долго добиралась домой, дома хватала с тумбочки карандаш, блокнот и... И всё. Отсутствие стихов давило. Короткие, оборванные строчки копились в блокнотах, но так ничем и не заканчивались. И так полгода.
...Бессонница. Угрюмый старый двор
Остался без весны. Почти замерз...
...Можно писать тебе письма?
Странные письма, девичьи,
С мыслями и без мысли.
Просто делиться мелочью...
...Мне снится снег.
Прохладные ладони февраля...
Нина плеснула из диковинного чайника чего-то пахучего и травяного. Сразу захотелось спать, рот сам собой растянулся в зевке. Боже, почему так пусто? Почему так мерзко, как будто вымазалась в чем-то вонючем и липком.
***
На соседний диванчик плюхнулся молодой человек чуть за тридцать. Про таких нынче принято говорить «менеджер среднего звена». Тонкий, «инженерский» профиль, хорошие, но не безумно дорогие очки, джемпер, крапчато-серый, с двумя чуть заметными темными полосами на груди, джинсы, само собой Levi’s, аккуратно отглаженные.
- IT-шник, небось, - мрачно подумала Нина, поглядывая на него.
Именно таких, в меру обеспеченных, но до сих пор не вылезших из джинсового рабочего класса представителей «технической интеллигенции» она ненавидела лютой ненавистью. По крайней мере, ей казалось, что ненавидела. Она честно пыталась. Подающий надежды тоже был «из этих», из поколения детей физиков и лириков. Снисходительно делился с ней тонкостями настроек каких-то фантастически удобных – сам говорил – операционных систем, насмешливо поправлял ее, когда она пыталась из подвала своих филологических познаний, задавать вопросы и изображать интерес к теме. Он даже пытался учить ее писать: разносил в пух и прах рассказы, декламировал стихи, старательно подчеркивая неудачные обороты.
Нина смеялась в нужных местах, ставила карандашом галочки, меняла строчки.
- Знаешь, я рад, что развелся. Ты понимаешь, после брака совсем другая жизнь... Более яркая, что ли...
Нина вынырнула из воспоминаний. Молодой человек, энергично жестикулируя, что-то объяснял сидящему напротив приятелю. Обрывки разговора долетали долетали между тактами какофонического модерна, который настойчиво стучался Нине в уши и мозг, отвлекая от очередного сеанса самокопания.
- Понимаешь, я все-таки стараюсь с ними со всеми не спать. Ну то есть, всё, что хотите, любой экстрим, кроме постели. Они же ведь все, поголовно, после двадцати пяти хотят одного – ребенка. Каким угодно способом.
Нина вздрогнула. Ребенок. Она ведь тоже хотела. Нет, ничего специально для этого не делала. Но очень хотела. И почему-то именно от него, от этого почти доделанного физика и плохо сделанного лирика. Только ей уже давно не 25. И не так давно не 30.
Положив на стол мятую, грязно-бордовую купюру, Нина вышла в галерею торгового центра. Болела голова, курить хотелось еще больше. Перспектива провести вечер с коньяком превратилась в пугающе реальную. Под рукой, в сумке заистерил телефон.
- Привет. Приедешь?
- Привет. Зачем?
- Посидим, поговорим.
- О чем?
- Ну, у меня новая книжка выходит через месяц, хотел дать почитать.
- Нет, Олег, не приеду. Если хочешь рецензию – присылай в издательство.
- Тогда давай просто так посидим, без книжки, а файл я тебе пришлю попозже.
- Олег, я не хочу с тобой сидеть. Пока.
Нина нажала на кнопочку, с силой запихала телефон во внутренний карман сумки. Подумала, достала опять, отключила звук. Вздохнула. Глазам вдруг стало горячо-горячо, нестерпимо. В два движения она набрала старый, давно знакомый номер.
- Юлёк, привет тебе!
- Привет, Нинуль, как жизнь молодая?
- Да вот мне, понимаешь, один молодой-ранний книжку на рецензию прислать собрался. Отрецензируешь? Книжка – дерьмо, точно знаю.
- Да не вопрос, пересылай, как получишь. Кстати, мадам, вы не хотите кофею испить у меня в уютненьком кабинетике?
- Сей момент, дорогая, уже бегу, через 10 минут буду.
Комментариев нет:
Отправить комментарий